В одном православном монастыре, в келии старца.
— Как, старче, спастись? — вопрошал худощавый посетитель в очках и при аккуратно подстриженной бородке.
— От кого? — удивился старец.
— Ну… от греха… от соблазна, — смутился посетитель.
— Аааа, я-то думал, преследует кто… Ну, это ты у батюшки монаха учёного спроси, вон стоит, чётки перебирает, — указал старец на строгого вида средних лет монаха, видимо, игумена, стоящего здесь же возле кельи, — он книжки читал всякие отеческие, молился, а я – то с бабками в деревне в старом храме служил, то с деревьями в лесу разговаривал… Зачем такое у меня спрашивать? И охота с такой ерундой вам снег месить да время тратить.
— Старче! Простите, что же может быть важнее спасения! Я всем, у кого бываю из духовных отцов, старцев этот вопрос задаю, и все мне что-то новое открывают, какое-то ещё знание о посте, борьбе с помыслами…
— То — мудрые люди рассуждают о помыслах, а я тебе одно скажу: меньше помышляй о спасении, а больше о любви и смирении, тогда и придёт вразумление. А так всё и будешь… ходить—бродить, да ум свой носить.
— Спаси Господи, старче! Вразумили меня гордого, смирили! — обрадовался очкарик.
— О! Вижу тебя и впрямь преследует! — изменился в лице старец.
— Простите! Благословите! Что? — снял запотевающие очки посетитель.
— Смиренномудие тебя преследует! — ответствовал старец и повернулся к монаху.
— А ты что? Бывал ведь у меня? Из N-ского монастыря игумен?
— Да, отче! Трудникам все долги выплатил, как благословили. И теперь у меня два вопроса к вам… Первый о канонизации, у нас один подвижник был в обители… ещё до революции…
— Мученик? — перебил старец.
— Нет.
— Откопали?
— Да…
— И что, мощи нетленные?
— Нет, — смутился игумен, — но он святой жизни был, есть записи…
— Знаешь что, отец, — вновь перебил его старец и, взяв за руку и глядя на игумена в упор, продолжил: — Не будь святогоном. Есть причины для канонизации: чудотворения, мироточение, болящих исцеления; а не путаных умов размышления! Ваши мысли — не повод для прославления!
И что ты главное спросить хотел?
— Архиерейство мне скоро предложат, знаю, документы мои в Москву ушли. Так как мне…
Может, в келью пройти благословите, а то здесь при людях… неудобно некоторые вещи обсуждать…
— Хорошо, пройдём.
— Батюшка! Ещё один вопросик! — встрял тот, в очках. — Я от храма нашего катехизатор, так мы с этими дарвинистами и эволюционистами постоянно спорим. Как отстоять правду креационизма?
— Правду кретинизма?
— Простите, батюшка, нет, я говорю креаци… Или правы эволюционисты, и значит, как в учебниках, Господь вдохнул в обезьяну жизнь Духа? — вновь возбудился посетитель.
— Нет, не во всякую, а лишь в самую человекообразную, а иные так обезьянами и остались, хотя ходят в человечьем обличии… — ответил старец и подошёл к немолодой женщине, что стояла чуть сзади: — А ты чего?
— А я?.. И не знаю, что сказать, шла — очень тяжело мне было, а у вас тут рядом постояла, что-то послушала, не поняла ничего, а стало легче на душе…
— Ну и ступай с Богом, да как плохо будет, снова приходи, Ангела тебе в дорогу! — благословил старец и пошёл с игуменом в келью. Я не хотел идти, но старец дал мне знак и я последовал за ним.
— Садитесь, отцы, — указал на перевернутые срезом кверху поленья-табуретки старец.
Мы с игуменом сели, старец напротив нас.
— Ну что, монах, в епископы собрался?
— Да я, отче, не стремился к этому. Мне в монастыре своём привычно, уже как-то уладилось всё, не то, что сначала… И братия подобралась помаленьку, и народ ездит, благотворители имеются. Без шика, но слава Богу. Вашими молитвами и советами… Но тут разукрупнение епархий, а я на хорошем счету. Семинария, академия заочно, монастырь почти восстановлен… Правда, сразу сказали, что Сибирь — самое ближнее, куда попаду, и понятно, на центральные какие города нечего и надеяться, на то… другие кандидаты есть…
— Тогда, значит, и вправду счёт хорош! Настоящего бойца либо в глушь, либо на передовую, а в штаб — оно понятно кого, — чуть улыбнулся сквозь густые усы старец, — на куполах кресты и злато, а внутри дерьма да соплей богато.
— Да я всё понимаю, — продолжил игумен, — и не стремлюсь-то особо. Епископ — он на вид-то владыка, и все его слушают, но то внешне… А поди ж ты, как надо сделай! Снизу не поймут, сверху не одобрят. Ведь и здесь, в Центральной-то России, сколько лет ушло, чтобы в монастырь людей подобрать, а там… Поколения ссыльных, такие места есть, что кроме уголовников никого и не встретишь… Монахов нормальных взять неоткуда, а как без монашества, как дисциплину навести? Народу кроме свечек ничего не надо, попы… Если по канонам, так половину сразу под запрет надо, а если ещё бестолковых исключить, то и служить некому будет. А ведь от несоблюдения канонов и бардак весь этот… И как тут быть?
Сразу ответа на вопрос не последовало. Старец спокойно глядел на падающий за оконцем снег и чему-то улыбался. Потом негромко, как бы нехотя, продолжил разговор:
— Как быть? Ерунду не городить. Скажи мне, неучу лесному, Бог есть канон или Любовь?
— Любовь, но… — запнулся будущий архиерей.
— А епископ должен исполнять волю Бога или канона?
— Но, святые отцы… как же… — совсем уж растерялся гость.
— А что ты за них прячешься? Ты за себя отвечай, коль в епископы собрался. Да и из святых не все-то каноны соблюдали, а иные и вовсе их не знали и нарушали, да и в голову ничего такого не брали, так?
Ни игумен, ни тем более я, не решались что-то ответить, и старец продолжил:
— Бывает, и надо кого по любви от служения остеречь, чтоб ни себе, ни людям не напортил, для того и каноны, а без любви канон, что красивая газета: не почитать, а лишь картинки листать. И что вы, отцы, скажете? Что людям больше по нраву — любовь или правила?
— Сердце тянется к любви, а ум, руки — к правилам, канонам, — решился ответить я.
— Верно, а почему? — снова вопросил старец.
— Ну… Определённость нужна, почва под ногами, а иначе из чего исходить? — продолжил игумен.
— Так и есть, на Небе удержаться не можем, нам и нужна почва. Но ежели одной землей жить, то как Неба достигнуть?…
Опять замолчали.
— А может, мне отказаться… от епископства? Наотрез… — махнул в воздухе широким рукавом рясы игумен.
— Можно было бы, но ты ж не сможешь, — посмотрел на него в упор старец.
Я наблюдал: попытается кандидат в архиереи как-то возразить, или что-нибудь про «послушание» выдать, но нет, опустил глаза в дощатый пол, и без показухи, изменившись даже в лице и голосе, сказал:
— Помолись обо мне грешном, старче… И научи, как мне в епископстве… от Бога и веры не отпасть? Не отлететь в гордости своей и… не стать бездушным и сребролюбивым?
— Дам один совет, коль спросил. Ты дураков в иподьяконы и прислугу набери. Нет, не обычных церковных лизоблюдов, а настоящих: аутистов, даунов, олигофренов всяких, чтоб не розовощекие мальчики вокруг тебя были, а такие, вот, когда на Великом Входе со свечами вместо дьяконских врат в алтарь, они в уличные двери выходили и чтоб их уже только на улице ловили…
— Как же?.. — даже привстал игумен, и хорошая борода не могла скрыть совсем уже человеческого, искреннего возмущения его лица.
— А так! Кто из вас блаженства да преосвященства, ты или они?
Игумен ответить не решился, и старец продолжил:
Вот и пусть себе ходят со свечами да дикириями туда-сюда, а когда и помочь им надо, поддержать, приглядеть ласково; но и они тебе возлететь и возгордиться не дадут, да и самое главное – о терпении, милосердии и о любви к Богу и людям забыть не дадут, ибо их есть Царство Небесное!…
Количество просмотров (68)